Серия Балканска Прича
14 июля. В третий раз едем на границу за визараном – ежемесячным разрешением на проживание в стране.
Ранним утром водитель Макс забирает нас с мужем у церкви Кирилла и Мефодия, чтобы отвезти к пропускному пункту на боснийской границе. В машине уже сидят пятеро взъерошенных спросонья россиян, уехавших в Сербию от войны, которую развязала Россия по отношению к Украине в 2022 году. Видим троих взрослых и двоих детей. Мы здороваемся.
Ехать часа два. Пейзаж за окном нам знаком, но природа уже поменялась. В мае и июне, во время прошлых поездок, было время маков и черешни. Сейчас же пришел сезон слив и малины. Тяжелые ветви садовых деревьев гнулись от налитых плодов, а вывески, предлагающие освежиться малиновым сорбетом, манили на каждом повороте.
Мы ехали по разбитым сельским дорогам, проезжая «населья» с чудными названиями – Лединци, Раковац, Черевич. Качка в машине не давала досмотреть ночные сны, но глазеть по сторонам было приятно.
Стоило нам подобраться ближе к Дунаю, как мимо пролетали аисты или цапли. А когда машина выбиралась на шоссе вдоль полей, мы встречали упитанных «крагуев» – ястребов. Они царственно восседали на столбиках ограждений в предвкушении добычи и даже поутру охотились чисто по-сербски: «полако», никуда не спеша…
Ландшафт воскрешал в памяти нежно любимую, но теперь закрытую для нас из-за визовых ограничений Тоскану. Те же ярко-зелёные холмы, переходящие в изумрудные долины. Желтые рапсовые поля, словно крылья бабочек-капустниц, пришпиленные острыми кипарисами и тополями к огромной книге Земли. Кое-где на лугах уже желтели аккуратные стога свежего сена. И всё же местным видам не хватало итальянского шарма. Да, наша релокация случилась хоть и в гостеприимную, но куда более простую Сербию.
Вот и граница. Процедура визарана безжалостна даже к самым толстокожим.
После двух часов пути водитель высадил нас возле придорожного кафе и остался ждать в полукилометре от КПП, покуривая, пока мы – разновозрастные и разносословные – пройдём контроль туда и обратно.
Под палящим солнцем и пристальными взглядами дальнобойщиков, ждущих своей очереди в отдельной колонне, мы прошествовали к пограничной заставе.
На их фоне мы казались себе жалкими… Они – свободные пираты дорог, а мы – презренные просители у государства. У нашей свободы есть срок годности, и он истекает. Одной ногой мы всё ещё стоим в правовом поле, но мизинчиком второй уже заступили в серую зону нелегальщины. Ох, как же мы завидуем их свободе, хотя и отлично понимаем, что она тоже относительна.
Пока мы идём, кто-то из дальнобойщиков может озорно подмигнуть нам с высоты своих кабин-тронов и крикнуть: «Привет, русски!», «Спасибо, да» или «Путин!» – и поцокать языком, давая понять, что им прекрасно известно, кто мы и зачем здесь. Мы каким-то образом понимаем, что они не слишком-то одобряют мягкую миграционную политику Сербии.
В нашем шествии также есть что-то и от прибытия в тюрьму. Такая же мизерабельная процессия новичков и хлёсткие комментарии «бывалых». И хотя визаран – процедура легальная, мы не преступники и стыдиться нам нечего, мы всё равно почему-то прячем глаза, наши головы клонятся ниже, а плечи сворачиваются в ракушку.
Вне зависимости от того, кем мы были в прежней жизни до войны и переезда, теперь мы в одной упряжке. Вынужденная релокация – великий уравнитель. Почти такой же, как и Та, о которой не принято говорить.
Мы гуськом спешим за необходимой нам первой печатью к ближнему окошку: убыстряем шаг, спотыкаемся, чуть не падаем. Хочется поскорее с этим покончить. Слава Богу, за стеклом вовсе не апостол Петр. И хорошо также, что нам нет нужды тащиться до второго КПП на боснийской стороне – а это, на минутку, ещё пара километров. Вместо этого мы можем постоять за углом в тени развесистой ивы, делая вид, что у нас там страшно важные дела, а минут через пятнадцать вернуться за печатью уже на «вход».
Этот спектакль ставят здесь ежедневно. Ритуал неизменен. Но мы знаем: он работает. А держаться за то, что работает, жизненно необходимо, когда привычный мир летит в тартарары.
Кульминация наступает перед финальной печатью. Таможенник отрывает взгляд от паспорта, смотрит в упор и нарочито медленно спрашивает по-сербски, когда же ты наконец выучишь язык – пошёл уже четвёртый месяц. И пока ты лепечешь что-то в ответ, блюститель порядка, вполне удовлетворенный твоим замешательством, ставит штамп. Сцена окончена, занавес.
Устало бредём назад вдоль фур, и когда нас обгоняет бронированная полицейская машина, я говорю мужу:
– Мы будто в фильме «Люди в чёрном». Помнишь, агенты останавливают грузовик с мексиканскими нелегалами, и Джей раскалывает пришельца под пончо? Того огромного синего монстра в личине добропорядочного «брасеро».
– Ох, мы все тут пришельцы, – отвечает муж. – Инопланетяне, прячущие своих монстров за фасадами приличных обличий.
– Да-а-а, – вторю я ему. – И есть правила, по которым нам разрешено здесь находиться. Не можешь соблюдать – проваливай. «Земля – не поляна для галактических пикников», – копирую я голос агента Эм. Мы тихо хохочем и идём дальше.
Правила эти просты, но даже соблюдая их безукоризненно, ты не избавишься от ощущения, что забрел не туда, будто малыш, застигнутый в спальне родителей. Ты это не планировал, но внезапный окрик отца – «Марш в свою комнату!» – останется с тобой навсегда. Маленький внутренний нелегал отныне тебя не покинет и в самый неподходящий момент обязательно напомнит, чьих ты будешь.
Макс везет нас обратно; его пассажиры предпочитают молчать.
В этой тишине внезапный голос старшего из мальчишек на заднем сиденье звучит как колокол. Все оборачиваются. Обладатель кудрявой головы и огромных синих глаз, лет шести-семи, вопрошает: «Папа, папа! А что важнее – сердце или мозг?»
Этот не к месту вопрос, как все детские вопросы, вызывает изумление. Я мгновенно вспоминаю себя в этом возрасте – как ходила за отцом хвостиком, изводя его, спрашивала о небе, о море, о том, почему мир устроен так, а не иначе. Время тогда было тягучим, как вкус жвачки, привезённой им для меня в СССР из Польши. И мне, конечно, были важны не сами его ответы – порой смешные, брошенные «на отвяжись», – а то, как он справляется с моей настойчивостью и как долго позволяет мне следовать за собой.
Говорят, период «почемучки» пролетает как один день и оставляет после себя острую тоску. Не знаю. У меня, увы, нет детей.
Отец мальчика заговорил, подбирая слова.
– С позиции биологического выживания, – рассуждал он, – сердце, пожалуй, на первом месте. Его, как и печень, врачи уже умеют пересаживать, а вот с мозгом этот номер не пройдёт.
По салону пронёсся вздох облегчения. Логика ясна: раз не научились пересаживать, значит, мозг второстепенен. Или нет?
– Так мозг так и не разгадали? – не унимался мальчик.
– Не разгадали.
– Значит, всё-таки он важнее?
Повисла неловкая пауза. Признаться перед ребёнком в собственном неведении взрослым особенно тяжело.
Разговор у взрослых вяло перетёк на технологии копирования органов и этические тупики современной медицины, но вскоре сошёл на нет. Действительно, о чём тут долго рассуждать? Неужели об органах-нелегалах, о чужаках каких-то?
А я бы Его ещё поспрашивала, конечно. Ещё бы походила хвостиком.
Мне хотелось бы знать: достанет ли сил пересаженному чужаку, этому желательно-нежелательному элементу, без конца вымаливать свой визаран у Большого организма? Не случится ли в итоге катастрофического отторжения и даст ли Центр добро на ПМЖ? Или вот еще: как пришелец изменит саму принимающую сторону и как изменится сам, вспыхнет ли между ними любовь?
Но главное, о чём бы я спросила отца, если бы он был жив: «Пап, пап, а ты случайно не знаешь, почему у меня нет детей?» И я ходила бы за ним хвостиком долго-долго, ожидая ответа столько, сколько бы он разрешил мне, не отвергая. Уверена, что последнее, что он бы сделал, – это сказал: «Земля – не поляна для галактических пикников». Но даже если бы он вдруг так сказал, мы бы оба похихикали над этим и пошли дальше.