Серия Балканска Прича
Чемодан был огромный, ярко-розовый, с аппликациями французского бульдога спереди и сбоку. Такой тяжелый, что поднять его можно, лишь ухватившись сразу за обе ручки. Да и при этом от земли поднять удавалось-то лишь на пару сантиметров. Правое колесико не пережило многочисленных переездов и вот-вот готово было отвалиться, а левое – мужественно несло на себе всю тяжесть судьбы молодой эмигрантки. Еще вчера, пытаясь его упаковать, Катютя поняла, что не может вместить туда не только свою прежнюю московскую жизнь, но и новую армянскую. Армянская жизнь была помоложе – всего полтора года, – но уже состояла из множества важных вещей, приобретенных за это время. Теперь эта жизнь заканчивалась в пользу релокации в Сербию. Расставаться со всем своим скарбом Катютя упрямо не хотела, и поэтому знакомая паническая атака, всегда готовая прийти на выручку, приковала ее к батарее.
Через полчаса, отдышавшись, но точно понимая, что сама не справится, Катютя вызвала подругу, и вдвоем они смогли наконец закрыть чемодан и утянуть его чехлом. Утром перед дорогой в аэропорт Катютя в последний раз угрюмо посмотрела на гору вещей, от которых пришлось отказаться: две пары прекрасных джинсов от современных армянских дизайнеров, красное кашемировое пальто и старый собачий комбинезон, один из двух собачих поводков, армянский кувшинчик, покореженный и оттого бесконечно милый, скатерть с базарчика, стеклянный гранат, альбом с Параджановым и весь словарный запас, которым она раньше могла описать свое состояние. Сейчас слов у нее практически не было.
Такие дела.
Собака Катюти сидела уже в коридоре, она смотрела на происходящее философски. И не такое видала.
Уже по прилету в аэропорт Николы Тесла Катютя с собакой вместе пошли к паспортному контролю, а затем им нужно было забрать багаж. Таможенник долго и мрачно разглядывал паспорт Катюти, затем паспорт собаки, а потом спросил: – Цель поездки?
Катя честно хотела ответить «спасение», но вовремя вспомнила, что за последние годы это слово окончательно скомпрометировано. Оно скрипело на зубах, как песок в столовой общепита. Слово «свобода» тоже было испорчено. Вообще со словами еще с пандемии творилось что-то пугающее, а уж во время войны и подавно. «Забота» означало домашний арест, «безопасность» – карантинный конвой, а «освобождение» – руины соседей, оставшихся без крыши. Государство приватизировало алфавит, а гражданам оставило междометия и тишину.
К сожалению, всё происходящее до тошноты напоминало события почти столетней давности. Она читала, как в тридцать третьем году прошлого века Томас Манн точно так же упаковал свой чемодан, который, кстати, так и не смог вывезти, и уехал в никуда, взяв с собой лишь свой безупречный немецкий язык и умение с ним обращаться.
Немецкие романтики когда-то придумали изящную сказку о том, что язык – это духовный дом нации, светлый и уютный. А потом в этот дом бесцеремонно вошли граждане в кожаных пальто и с порога начали проверять прописку у каждого слова. Самое страшное, что варвары двадцатого века говорили на языке Гёте – и это было высшей исторической несправедливостью. И по отношению к Гёте, и по отношению к языку.
На таможне Катютя волновалась, и поэтому ее словарный запас весил не больше пачки сигарет. Она никак не могла объяснить таможеннику, почему въезжает в Сербию. Пыталась и так и эдак истолковать подозрительные даты в паспорте и, когда, к счастью, смогла прикрыться заезженным – «туризм» – тем успокоила таможенника. Тяжелая печать шлёпнулась в паспорт: их пропустили. И вовремя, ибо не только она, но и ее собака уже успели вспомнить все предыдущие прегрешения и всю карму за прошлые жизни.
Катютя вывела свой хромой чемодан на свободу и взяла такси. Объясняя таксисту направление, она вдруг стала переключать языки, которые знала, как неисправные предохранители. Английский, турецкий, армянский… Только не сербский. Какая неловкость, – думала она, – надо же было хоть чуть-чуть подучить. Как же сказать, куда ей надо… И интернета как назло нет.
Услышав от таксиста сербское слово «чекай», она устало откинулась на сиденье, и пока тот настраивал навигатор, чтобы показать ей карту, она вдруг как ошпаренная заговорила по-украински. Она говорила, что слово «чекай» идентично украинскому, что оно напоминает ей запах вечерней фиалки, пыльных дорог меж полей цветущих подсолнухов, покрышки детского велосипеда, акацию и бабушкину краюшку. Таксисит ей кивал, не понимая ничегошеньки. Собака смотрела философски.
А потом ей удалось тыкнуть на карте в смартфоне место назначения, и они поехали. Когда проезжали Белград, французский язык, который она учила в школе вдруг налетел вихрем воспоминаний. Вывески Bulevar, Garaža… Buro… Катя потерла глаза, она точно в Сербии? На секунду она поверила, что едет по Парижу…. Она любила французский когда-то. Для нее он пах лавандой, морем, Ван-Гогом, трещал цикадами и неопределенным артиклем, который ни к чему не обязывает. Во французском можно было спрятаться, как в шерстяном кардигане, купленном на пюсе: застегнуть пуговки до самого подбородка и повторять глаголы третьего спряжения – просто чтобы шум в голове уступил место элегантной геометрии мысли. Однако, C’est pas Versailles… Это не Версаль, вернулась она в реальность. Катютя не была уверена, что правильно употребила французскую поговорку. Даже скорее всего неправильно.
Такие дела.
Уже приехав в город N., который должен был стать ее прибежищем на несколько следующих лет, она избегала таких же релокантов, как она и все больше говорила с сербами по-английски. Этот язык был функционален и прост, словно прозрачный дождевик, и сербы, не только молодые, но и старшего поколения отлично им пользовались. Так прошло полгода. И Катютя так бы и продолжала совершать набеги в чужие языки, если бы оказия не привела ее жить в сербскую провинцию.
Еще в N. немногие ее знакомые – бариста в кофейне у дома, хозяйка квартиры и владелица мопса, с которой они встречались по утрам, – говорили ей, ни в коем случае не езжай ниже Белграда. Там люди другие. И подразумевалось, что будто они каким-то образом хуже тех, что в северной Сербии, ближе к Западной Европе. И предполагалось что западные сербы и релокантка ruskinja в этом вопросе уже достигли консенсуса. Но не тут-то было. Катютя не послушала, уж очень ей хотелось с равнины перебраться в горы. И вот после одной единственной туристической поездки в Ресавску пещеру, она немедленно покинула N. и оказалась в небольшом домике в шумадийской деревне.
Все тот же розовый чемодан, с которым она приехала, больше не распирало от воспоминаний, наоборот он будто стал легче… В новом месте, гуляя с собакой рано утром и поздним вечером, по огромному дикому парку Катютя каждый раз видела горы, невысокие, но горы. Видела пологие поля с дикими травами, дикую алычу, которую просто можно было собрать в пакет и есть целую неделю, смотрела на дылды-сосны, сверкавшие оранжевыми стволами в закатных лучах, раз в месяц ходила на свидание к неправдоподобно огромной полной луне, сверкающей над огнями старого К. как примадонна. И это было необыкновенно.
А еще на первой неделе после переезда, она оказалась в местной prodavnice. Она набрала в корзину свежайших овощей фруктов, будто из соседних садов и огородов, и пошла к кассе. За стойкой стояла женщина с прической цвета спелого баклажана и едва уловимым запахом лавандовой воды. Продавщица неторопливо стала пробивать ее товары, мило называя их по-сербски – «кромпир», «парадайз», «шлива» и «кайсия». И хотя женщина ее не торопила, а следующего клиента еще не было, Катютя почему-то волновалась. Продавщица, положив в пакет все ее покупки, спросила привычно «Кеса треба?» (снова украинское слово!). Потом она посмотрела на ruskinju, суетящуюся в поисках кошелька, и с тихой балканской нежностью произнесла:
– Polako.Polako.
Полегче, полегче. Поволi, Kolay gelsin… Баховским многоголосьем ототзвалось у Катюти в голове…
Не спеши, полегче – это по-русски.
Поволі, не метушися, – украинский, а kolay gelsin – это турецкий, который почему-то выскочил как чертик из табакерки…
Ну… Балканы – перекресток цивилизаций.
Катя вышла из магазина. Вечерний воздух был густым и пах нагретой за день черепицей, разомлевшими травами и дымом соседских роштилей. В доме напротив кто-то зажег торшер с шелковым абажуром, и этот мягкий кружок света притянул ее взгляд. Она отломила краешек еще горячей корочки хлеба, поделилась с собакой и встала на углу продавницы. Именно тут и в этот момент выяснилось, что слова не принадлежат генералам. Государства не владеют умами, гранитные монументы пропаганды удобно валить тракторами, а настоящие люди просто передают друг другу хлеб и говорят «не спеши», «полако».
Ее собака нервно чихнула на проходящего мимо кота. И Катя впервые за долгое время произнесла вслух – Айде! Полако, идэмо! И они пошли к дому. Новому дому. Катя не сомневалась, ее русский когда-нибудь снова будет звучать чисто и понятно. В первую очередь для нее самой. Но лишь тогда, когда из него выветрится перегар этой странной эпохи.
Такие дела.