Серия Балканска Прича
Поезд внезапно затормозил, и я едва не слетел с полки на пол. Одной рукой ухватившись за поручень, другой стал судорожно шарить под подушкой в поисках жесткого футляра. Привычка с детства: в летних лагерях ребята постоянно воровали мои очки и прятали их. Приходилось на ощупь рыскать по всему вагону. В те моменты я превращался в слепого крота – беспомощного, задыхающегося от ярости и стыда под общий хохот.
Наконец пальцы нащупали пластик. Я нацепил очки, но за окном стояла такая темень, будто я и не открывал глаз. Протер стекло рукавом – бесполезно. Глухомань. Где мы?
Из темноты коридора донесся стук, дверь купе отъехала, и на пороге возник проводник с фонарем. Он поспешил успокоить: застряли посреди долины (все-таки долина), ждем ремонтную бригаду. Связи нет, электричества тоже, но паниковать не стоит – помощь уже в пути, а батареек в аварийных фонарях хватит до утра. «Холодно не будет, – добавил он, уходя, – но, если что, в конце вагона возьмите теплые одеяла».
Кто же знал, что европейские поезда могут вот так глухо ломаться посреди долин? Черт дернул поехать по железной дороге, надо было лететь самолетом. Злость подкатывала к горлу: ведь я не успевал на судебное заседание.
Я юрист по бракоразводным процессам. Я не сказал? Жаловаться не приходится: приличные гонорары, офис в столице и реальная возможность помочь людям, чья семейная лодка пошла ко дну. Все эти разделы долей, битвы за детей и финансовые компенсации – моя стихия.
Бывшие супруги в своих страстях бывают гениальны, я мог бы издать трехтомник их чудачеств при разводе. Как-то раз мой клиент – подтянутый красавец – потребовал от экс-супруги компенсацию за поддержание тела в тонусе. Видите ли, он тратил лучшие годы на штангу и диеты, а также носил ненавистные смокинги, только чтобы эффектно сопровождать её на раутах. Скажете, бред? А суд встал на нашу сторону.
В другой раз мне удалось выбить алименты на стареющую собаку, презентованную невесте в медовый месяц. Пес состарился, лечение стоило дорого, и мне удалось добиться, чтобы бывший супруг далее содержал этого «свадебного протеже».
Это экстраординарные случаи, чаще все скучнее. Но это и есть моя работа. Я бы мог заняться чем-то другим. Но вот уже 20 лет как занимаюсь именно этим. Вопрос о том, кем стать, для меня в юности как будто даже и не стоял. Я быстро с этим определился.
Сейчас на моих часах, которые, слава богу, были механическими, – около двух. Я достал электронную сигарету и вышел в коридор. Нужно позвонить помощнице, которая прибыла в город вчера, и предупредить, что я опоздаю, но догадайтесь что? Я даже не успел выбрать ее имя в списке контактов, как батарейка телефона села. И, кажется, запасной блок я забыл зарядить. Мы так привыкли к благам цивилизации, что совершенно беззащитны, когда они недоступны. Я включил сигарету и открыл окно. Только ты меня не подведи, подружка. Сигарета вмиг потеплела, и я закурил, выпуская пар наружу.
Воздух за окном был сырым, ночной туман медленно заливал черногорское ущелье.
Накурившись всласть, я выключил сигарету и обернулся. Двери соседних купе то и дело хлопали, пассажиры суетились. Одни неприкаянно бродили по коридору, другие шумно болтали в проходе, активно размахивая руками. Это у них называется «делиться переживаниями».
Я устроен иначе. Не имею привычки сближаться с людьми, особенно в экстренных ситуациях. Конечно, если работа требует, я могу профессионально изобразить сочувствие – в конце концов, за это мне и платят. Но заниматься этим бесплатно? Увольте.
И всё же нужно как-то связаться с помощницей. Попросить телефон у вон того лысого старика? Или у подростков в дутых бомберах? Впрочем, бессмысленно – я всё равно не помню её номер. Кто вообще в наше время заучивает цифры наизусть?
Оставалось только ждать.
Чтобы хоть чем-то занять руки, я полез в карман брюк и нащупал запасной стержень для ручки. Купил его на днях для своей Montblanc, но вчера так и не поменял. Стоит мне взять чужую ручку или заправить плохие чернила, как мой почерк меняется до неузнаваемости – сам потом не разберу, что накалякал.
«Письмо хорошей ручкой по качественной бумаге усмиряет твою внутреннюю истерику», – говаривала Алексис. Она была американкой, гештальт-терапевткой и в прошлом моей женой. Она обожала объяснять мне меня самого.
Алексис подсовывала психологические статьи, сыпала терминами и требовала пересказывать сны. Я огрызался, напоминая, что она мне не мозгоправ, и на какое-то время штурм прекращался. Чтобы вскоре начаться заново. С её диагнозом про «внутреннюю истерику» я, конечно, был в корне не согласен, но спорить не ввязывался.
Как-то раз в суде, в тяжелом перерыве между заседаниями, когда дело трещало по швам и нужно было срочно переключить голову, я открыл на телефоне одну из её бесконечных ссылок. Это оказалась огромная научная статья о каллиграфии. В ней исследовалась польза красивого письма для разгрузки ума; писали, что в Японии и Китае это чуть ли не обязательная практика для офисного планктона для снижения стресса. К подобным вещам я всегда относился со скепсисом, но факт оставался фактом: пока я читал и представлял себе танец кисти по рисовой бумаге, моё дыхание выровнялось.
Каллиграфией я тогда, разумеется, не занялся. Но теперь понимаю: все мои придирки к наклону букв, толщине линии и задержке чернил – это не просто попытка успокоить нервы, с этим я все же согласился. Но вдруг, это еще тайное желание найти свой собственный почерк. И в юриспруденции в первую очередь.
Я не могу рассказать об этом открытии Алексис, а она была бы рада это услышать. Мы прожили с ней два счастливых года, а потом расстались. Легко и быстро, обоюдно осознав, что дальше нам не по пути. На прощание она подарила мне новую модель Montblanc, а я ей – профессиональный набор для каллиграфии.
•••
Я вернулся в купе, достал ручку и стал менять стержень. Мне захотелось взять бумагу и что-то писать какое-то время, скользя рукой по мелованной бумаге как конькобежец по льду с особенно ровным нажимом. Неужели я настолько расстроен?
В этот момент мимо моей двери по коридору прошла рыжая. Кудрявые волосы, бледная кожа и, кажется, веснушки. С момента нашего с Алексис развода прошло три года, и они были полны знакомствами с разными замечательными женщинами и сводились в основном к не обязывающему ни к чему серьезному сексу. Меня это устраивало.
Я выглянул в коридор и посмотрел вслед рыжей. Тут же поймал шлейф ее духов. Galope d’Hermes, немного поблекший за ночь. Я узнаю этот аромат из тысячи, даже не спрашивайте, почему. Парфюмерные критики пишут, он имеет запах дорогой выделанной кожи… Возможно, но только в сухую, солнечную погоду – тогда его действительно можно спутать с ароматом новеньких лайковых перчаток. Но сейчас, сырой балканской ночью, это был чистый дух стойла, теплого лошадиного пота и… животного желания. И черт возьми, он мне нравился.
В голове тут же завертелось: а она одна в этом поезде? К кому едет? Муж? Любовник? Я посмотрел вглубь вагона, откуда она пришла, но там было пусто.
Тем временем незнакомка протиснулась в тамбур и закурила настоящую сигарету. У меня сладко заныло под ложечкой. Освещенная багровым светом аварийной лампы в темной раме вагонного окна она напомнила мне фото «Девушки с сигаретой».
Я вернулся в купе и стал аккуратно записывать то, что пришло мне на ум. Вот, что я записал:
•••
Я хорошо помню, как стучу в фотолабораторию отца. Раннее утро. В гостиной открыта форточка, вовсю льется солнечный свет, за окном щебечет синица.
Только вчера мы с ним вернулись из летнего лагеря. Он на целую смену устроился туда на подработку репортажным фотографом и взял меня с собой. За эти шесть недель моя жизнь перевернулась. Из объекта вечных насмешек, каким я был все предыдущие года, я превратился в элиту, золотого Будду, в того, на которого направлены софиты. Сверстники вдруг стали меня уважать и искать моей дружбы.
Я не злоупотреблял этим положением и не требовал привилегий. Меня просто согревало внезапное, такое непривычное внимание. А главное – я твердо знал: если что-то случится, если кто-то посмеет меня обидеть, отец рядом. Он защитит. Самой этой внутренней уверенности хватило, чтобы за всю смену не произошло ни одного конфликта. Я даже немного досадовал по этому поводу и по вечерам крутил в голове воображаемые драки. В этих мыслях я непременно выходил победителем или, призвав отца, мы бились плечом к плечу и с легкостью раскидывали обидчиков в разные стороны.
И вот теперь я стою перед запертой дверью лаборатории, стучу и прислушиваюсь.
– Мам, а папа там? – кричу я в сторону кухни.
– Там, там, постучи сильнее! – доносится в ответ.
У мамы сегодня чудесное настроение. Кудрявая, в ситцевом халате и фартуке, она замирает у плиты, вытирает руки о полотенце и оборачивается ко мне. Улыбается и машет рукой – мол, давай, иди к нему.
Я стучу снова. Я знаю, что нужно набраться терпения, ведь за дверью идет таинственный фотопроцесс… Настоящее волшебство. Я послушно жду в коридоре, веря, что отец меня услышал.
Возле стены уже выставлены зеркальные глянцеватели в предвкушении первой партии снимков. Аппарат высушит мокрую от реактивов бумагу, и тогда фотографии можно будет собрать в аккуратные стопки и рассортировать по датам. Обычно отец доверяет эту часть мне. А вот к самому таинству печати, к увеличителю и ванночкам пока не подпускает. Но я внимательно слежу за каждым его движением и жду момента, когда он решит, что я готов.
Изнутри доносится сухой щелчок замка. Значит, можно входить.
Я открыл дверь, проскользнул внутрь и плотно ее за собой закрыл. Потом оттянул на себя толстое ватное одеяло, висевшее в проеме двери и защищавшее комнату от света, и шагнул в абсолютную темноту. Этот момент повторялся еще со времени, когда я был совсем маленьким, и длился ровно столько, чтобы легкая тревога не переросла в ужас. Потом отец обычно говорил: «Поверни фонарь!», и я послушно поворачивал. Комната наполнялась красным светом и можно было разглядывать уже проявленные снимки и отца за работой.
И в этот раз все было именно так. Я стал оглядываться – уж больно интересно смотреть его репортажи, а этот, где мог оказаться и я сам, – вдвойне.
Снимки висели пристегнутые к веревке прищепками. С некоторых еще стекала вода. Вот дети на утреннем собрании, вот среди них я, а вот вожатые во главе стройных отрядов, вот вечерний костёр, а вот ребята на пляже. Потом праздник Нептуна и совместная с отцом рыбалка, на которую надо было отпрашиваться у директора лагеря. Мы тогда поймали много рыбы, ее удалось вкусно пожарить на огне и съесть вместе со всем отрядом в домике у озера. Меня распирало от гордости.
«А4, глянцевую», – скомандовал отец.
Я проделывал это не раз, достал белый глянцевый лист из картонного конверта, аккуратно, не оставляя отпечатков пальцев, передал ему. Будет большая фотография.
Он уверенно взял лист за кромку и перенес на мольберт, по линейке выстроил рамку, выбрал из пленки снимок и все настроил. Теперь нужно выключить фонарь, и изображение после длинного щелчка фотоувеличителя будет уже на бумаге.
Я не дышал. Щелчок. Что там? Что на фото?
Лист отправился в ванночку.
«Врубай зеленый!» – снова командирский голос отца. Он стал бережно покачивать ванночку с реактивом из стороны в сторону.
«Можно мне, можно мне», – запричитал я, – мне было невтерпеж. Я тоже хотел за штурвал.
«Надо ждать», –сказал отец. – «Не ерзай».
Он перехватил снимок щипцами и стал купать его в ванночке, пока не появилось размытое очертание лица. Лицо было женским, его обрамляли кудряшки. Я притаился. Отец много раз делал мамины портреты. Наверное, это снимок со старой пленки, еще до лагеря.
Я ждал, смотрел, как с каждой секундой на листе проступают черта за чертой, а абрис становится все четче – вот уже и нос появился, темнеют брови, оформляются веки, но зрачки еще не видны. Волосы уже прорисованы, появляются шея и подбородок… За этой магией можно наблюдать вечно как за великим творением. И в тот момент, конечно, все мои ожидания были направлены к образу мамы, я пытался разглядеть на снимке ее лицо, но на листе упрямо проступали другие очертания, и они были незнакомыми. Я был терпеливым и ждал, чтобы узнать, чей портрет сделал отец. Я следил за тем, как изображение превращается вначале в лицо какой-то неизвестной девушки с сигаретой, а затем все больше и больше становится похожим на нашу вожатую отряда. Сомнений быть не может.
Тогда я удивленно перевел взгляд на отца. А он, ничуть не смутившись, ухмыльнулся мне как соучастнику и передал щипцы как посвящение.
«Переложи в закрепитель, сосчитай до трех и вынимай», – прозвучал его голос. И в этот момент я стремительно повзрослел.
Потом, я помню, когда я купал в ванночке с закрепителем это новое лицо, непонятно по какой причине появившееся в нашей темной комнате, мои руки сильно дрожали. Я повторял все движения отца, стряхивал закрепитель и аккуратно окунал снимок в простую воду, а затем вешал его в ряду остальных, прихватив прищепкой. Фонарь повернул на красный.
Помню, как вытер руки и стал снова разглядывать развешенные фотографии, пока отец выбирал очередной кадр для фото. Вожатая была на многих из них. Где-то просто выхвачена ее фигура в отдалении, где-то сфотографирована поближе. Красный свет безжалостно обнажал то, что я не в силах был постичь в той темной лаборатории. Так неужели та их с отцом войнушка с подушками, свидетелем которой я однажды нечаянно стал, была чем-то большим чем игра? Что они сделали, что ее портрет появился в нашей квартире? И почему она так странно смотрит с этой фотографии?
Я не смог дальше оставаться в комнате и попросился выйти. Отец как обычно сказал, чтобы я не бегал по пустякам, и что, если я сейчас выйду, он меня больше не впустит, пока не закончит пленку. Я согласился и вышел из лаборатории.
Через час отец вынес первые снимки и доверил мне раскатать их на глянцевателях. Портрет вожатой он сам раскатал первым и развернул глянцеватель к стене.
Дальше я точно не помню, как было дело. И если бы сейчас давал показания в суде, я бы сослался на влияние аффекта. Кажется, вначале я справился с половиной снимков, раскатал их на глянцевателях, а потом выбежал во двор, куда меня позвали приятели.
Когда в тот день я вернулся домой поздно вечером, мамы дома не было, а отец сидел в кресле с пивом, угрюмо уставившись в телевизор.
Высохшие снимки давно отвалились от глянцевателей и лежали рядом, как опавшие листья, неучтенные и несортированные. Фото Девушки с сигаретой лежало отдельно.
Отец указал мне на это фото, и спросил меня спокойно: «Это ты развернул глянцеватель от стены?»
Его взгляд не был строгим, скорее – потухшим, а кожа – будто посеревшей.
Я только-только набегался в догонялки с ребятами во дворе и еще тяжело дышал, раскрасневшийся от погони. Я переводил взгляд с отца на фото и обратно. С фото на отца и обратно. Еще и еще. Я правда не помнил, я ли это сделал. Я ничего не смог ему ответить в тот момент.
•••
Развод родителей состоялся в октябре. Перед этим я их неделями не видел, живя у бабушки. От нее я знал, что мама поселилась отдельно от отца и что, когда они встречаются в суде, то жутко ссорятся.
Cо временем все успокоилось, и я стал жить с мамой. Отца видел по выходным. Потом я закончил школу и поступил на юридический. Я стал лучшим по бракоразводным делам. Я действительно делаю свою работу хорошо, и моя внутренняя истерика никак не мешает мне достигать успеха.
Только сейчас, только в этот момент, когда я пишу фразу «Это ты развернул глянцеватель от стены?», мои руки начинают дрожать как в той темной комнате, и мой идеальный почерк превращается в Galope d’Hermes. Мои глаза наполняются слезами, и я уже ничего не могу разобрать в написанном.
Хорошо, что поезд до Бара, наконец, начинает движение.