Коучинг организаций. Ну и где же папочка?

Данная работа Саймона Вестерна (Saimon Western) представляет теоретические и методологические подходы к консультированию организаций, с акцентом на интеграции понятия отцовского контейнера и отцовского символа с классической тавистокской моделью консультирования, базирующейся на концепции материнского контейнера.

Цель работы — лицом к лицу встретиться вызовами, которые ставит перед нами современный мир, а также применение психоаналитического метода в современной консультационной практике. В начале будут исследованы особенности работы агентов изменений (консультантов, коучей, лидеров) в современных организациях, а также те сложности, с которыми они встречаются в ежедневной практике, а в конце приводятся размышления о том, как всё это может помочь лучше понимать феномен лидерства не только на уровне современной организации, но и более широко — на уровне всего общества. Это работа также поднимает непростые вопросы мягкого и жесткого лидерства в условиях быстроменяющегося глобально-сетевого общества.

ВВЕДЕНИЕ

В этой статье представлены теория и методология консультирования организаций с акцентом на важности интеграции функции отцовского контейнирования и отцовской метафоры с более привычной нам метафорой материнского контейнера, лежащей в основе классической тавистокской модели организационного консультирования.

В своей управленческой и консультационной практике я использовал тавистокскую модель, но время от времени сталкивался с некоторыми трудностями, не позволявшими мне продвинуться вперед. Полагаю, причина в том, что в Тавистокском институте царили идеи кляйнинианской материнской матрицы, а отцовская метафора, отцовский символ, долгое время оставались как бы за бортом (отсюда название моей работы «Ну и где же папочка?»). На мой взгляд, такой подход образовал серьезную лакуну не только в теоретических положениях, описывающих применение психоанализа в организациях, но и в самой практике консультирования.

Анализируя свою работу и кейсы других консультантов, использующих тавистокский подход, я смог, наконец, увидеть отдельные паттерны и выделил то общее, что объединяет эти кейсы. Этим общим был свойственный тавистокскому подходу фокус на внутренних защитах, особенно тех, что совпадают с бионианской теорией базовых допущений (1961), а также кляйнинианской теорией (1959), которая зародилась в наблюдении за детьми и уделяла большое внимание зависти, расщеплению и проективной идентификации.

Роль организационного консультанта при этом также была оккупирована исключительно материнской позицией, подражающей позиции тавистокской группы, согласно принципам которой консультанту нужно сидеть в тишине как можно дольше, а затем предлагать особый вид интерпретационного воздействия.

В течение длительного периода времени мы наблюдали множество однотипных заключений и вредоносных «инсайтов» — таких, например, как констатация факта наличия расщепления или того, что группа находится в стадии базового допущения «бей-беги» или зависимости, или вывод, что лидеру надо чётче осознать свою лидерскую роль. Это не особенно продвигало и вызывало разочарование.

Сам тавистокский подход ограничивал нас. При этом, когда случались неудачи, вину искали на стороне клиента, пытаясь усмотреть ее в том, что тот застрял, или слишком зависим, или властолюбив и не способен принять предлагаемую помощь. Такое псевдопонимание мы повсеместно встречали и в супервизиях, и на конференциях по групповой работе.

Большая пропасть существовала и между инсайтом и интервенцией — возможно, такая же, как между психоаналитической теорией и её применением. Эти проблемы мы унаследовали из клинической практики, где желанным результатом работы были инсайты сами по себе, а уж действия, которые предпримет или не предпримет клиент/анализанд, оставались за кадром. В организациях же от консультанта, коуча, управленца и лидера нужно другое — практическое применение инсайтов, переход от осознаний к действиям, понимание, как можно применить новую осведомлённость о себе и организации для осуществления конкретных изменений во внешней среде.

В этой работе я пытаюсь доказать, что психоанализ, применяемый в таких видах работы с организацией, как консультирование, коучинг, управление кадрами и развитие лидерства, требует нового концептуального аппарата и новой методологической структуры, чтобы вновь пробудить к жизни тавистокский проект, который, как мы видим, в каком-то смысле сейчас находится на привале (Armstrong, 2012; Krantz, 2010). Кранц пишет:

Сегодня мы можем обнаружить себя прямо посередине идущего стремительным темпом процесса преобразования организаций, характеризующегося диджитализацией и глобализацией. Новый образ общественной организации с новыми правилами, новой грамматикой, традициями и практиками полностью реформирует рабочий ландшафт организаций, хорошо известный нам с послевоенной эры. Когда эти изменения произойдут, совокупность новых связей между индивидуумом и тем контекстом, в котором он находится, неизбежно приведут к вопросу о том, как система психодинамического мышления может оставаться жизнеспособной и релевантной.

Современное глобально-информационное общество, построенное по сетевому типу, является источником таких тотальных социальных и организационных преобразований, при которых старые методы управления и консультирования перестают работать, и новые процессы, возникающие в социальном, политическом и организационном контексте, требуют от нас смелости не закрывать глаза на происходящее, чтобы выработать новые эффективные подходы и новые теоретические концепции.

В этой статье я стремлюсь сохранить верность теоретическим и методологическим наработкам своих более ранних исследований (Western,1999), которые впоследствии подтвердились результатами различных изысканий, были испытаны временем и выкристаллизовались в горниле практики. Этому будет посвящена большая часть статьи, а в конце я кратко освещу два вопроса, которые проистекают из этих обстоятельств и которые потребуют дальнейшего обсуждения:

Распространение этой теории за пределы организаций, чтобы расширить понимание лидерства, силы и власти обществом и избежать соблазна использования новых, современных моделей авторитаризма.

Исследование вопроса об адекватности психоаналитического использования «гендерных» теорий как, например, в этой работе, где также используются термины материнское и отцовское.

Интеграция отцовской метафоры с материнской матрицей

Начиная с 1960-х годов мы наблюдаем культурный поворот от институций в сторону индивидуальности и от общества ограничений к обществу командной эффективности (Stavrakakis, 2007).

В самом начале это было похоже на созревающую юношескую потребность в вызове существующим властным структурам, на прямое противостояние патернализму и силе символического контролирующего отца. Но затем, став частью капиталистического общества потребления, идея освобождения от ограничений, свободы выбора и исполнения личных желаний без вины и стыда (сексуального или потребительского) превратилась в доминирующую культурную норму.

В современном мире подкрепление безудержного потребления стало обязательным условием счастья (Beradi, 2009). Предполагается, что счастье возможно лишь тогда, когда мы восполняем наш недостаток в чем-либо (McGowan, 2013). Эта жажда создает потребность в продукте или сервисе, которые, как мы думаем, могут её удовлетворить, а мир маркетинга всегда начеку. Нуждаясь, мы испытываем желание, ведущее к потреблению. Однако обещание чистого наслаждения (Lacan), счастья от покупки, к примеру, машины, духов, идеального массажа и др. моментально развеивается сразу после мига удовольствия, и тогда новая потребность занимает место прежней. «Мерседес» был великолепным, но «Феррари» друга лучше; новый аромат должен был привлечь в вашу жизнь вторую половинку, как обещала реклама, но нет, вы снова один и опять испытываете нехватку.

Эта необходимость быть постоянно счастливым парадоксальным образом является причиной возникновения так называемого все более «недовольного субъекта», поскольку фантазия о достижении чистой радости и счастья является все же воображаемой. В реальности так не бывает. Субъект, испытывающий недостаток (что в теории Лакана есть универсальный человеческий опыт), постоянно эксплуатируется обществом победившего консюмеризма, жажда субъекта постоянно поддерживается, человек вводится в заблуждение, верит в иллюзию о том, что экзистенциальное ощущение нехватки возможно заполнить чем-то материальным, что, конечно же, не так. Эта иллюзия увеличивает потребительский спрос, но одновременно и является причиной глубокой субъективной неудовлетворенности. Челюсти лязгают, крутятся безжалостные жернова жизненного цикла «нехватка–желание–потребление–миг удовольствия–ощущение пустоты–неудовлетворенность и фрустрация от ощущения пустоты–еще большая нехватка и большее желание»… Цикл повторяется.

Твёрдость характера, протестантская этика бережливости, уважение к авторитетам — церкви, политике, монархии, и др. — уступили место повальному стремлению к наслаждению. Это наилучшим образом представлено в знаменитой рекламе «Coca-Cola Enjoy!», получившей огромное распространение в мире (Zizek, 2001).

В обществе потребления то, что мы зовем бессознательным удовольствием, стало доступным благодаря преступлению закона отца. Социальный завет «не…» — не убий, не укради, не… прелюбодействуй — открывал перспективу отложенного удовлетворения или предвосхищения наслаждения от нарушения этих табу. Это контрастирует с нормами общества коллективного наслаждения, где ты можешь постоянно чувствовать себя каким-то не таким, если не занимаешься сексом день и ночь, не испытываешь фантастический оргазм, не обладаешь несметными сокровищами и ангельской красотой. Это условие предписывается как обязательное, транслируется через интернет, журналы, порносайты, голливудские фильмы, и присутствует повсеместно как в академической, так и в поп-культуре.

Из всего этого мы видим, что вымарывание закона отца, т.е. запрета на немедленное удовлетворение, создает проблемы и на уровне общества, и на субъективном и организационном уровнях. На самом деле, я не зову нас всех вернуться в 50-е, к обществу запретов и табу, это было бы призывом погрузиться в ностальгическую фантазию эдемского прошлого. Нет.

Моя задача — прояснить некоторые современные вызовы, подразумевающие определенные социокультурные изменения, и попытаться показать, как все это влияет на работу с организациями.

Если говорить о работе с организациями, то в конце 20 века уход от патриархальной и иерархической форм бизнеса, а также постепенное исчезновение привычных корпоративных культур с ясной структурой и четко простроенными связями, привели к ослаблению значения акронима BART — boundaries (границы), authority (власть), roles (роли) and tasks (задачи), — который использовался в групповой работе, чтобы ориентировать лидеров и консультантов на то, что имеет первостепенное значение для развития организации.

Зигмунд Бауман (Bauman, 2000) называет наше время периодом текучей современности (liquid modernity), когда все так быстро меняется и перетекает из одного в другое, что границы, роли и задачи размываются и становятся множественными и перепутанными частями сложных систем. Привычное понимание механизмов власти и лидерства так же пошатнулось, поскольку иерархическая пирамида демонтирована.

Когда развитие технологий и глобальных преобразований стало причиной изменения вертикальной динамики на горизонтальную, требуется незамедлительно искать новые виды взаимодействия. В ранних своих работах я писал, что «глобализация, рост усложненности и турбулентности отражают и главные темы организационных изменений, с которыми придётся встречаться лицом к лицу. Чтобы эффективно работать в новых условиях, необходимы новое мышление и новые формы организации деятельности» (Western 1999).

Эта мысль предвосхитила те драматические изменения в социальном, политическом и организационном поле, которые произошли с тех пор, и я буду настаивать, что во многих организациях и даже политических системах способность лидеров адаптироваться к новым условиям не сохранилась, в том числе и из-за скорости, с которой эти изменения наступили.

Теперь поговорим о теории и методологии, которые обуславливают необходимость внедрения психоанализа в организациях, и позже я соединю это с социополитическим контекстом.

На территории теории

Отцеубийство и инцест

Тавистокский подход к работе с организациями базируется на психоаналитической теории объектных отношений и, в частности, на работах Мелани Кляйн, впоследствии получивших новое развитие в трудах Уилфреда Биона.

Внимание и Кляйн, и Биона было приковано к важности отношений мать-дитя как гарантии формирования здорового психического аппарата индивида. Концепция Кляйн о проективной идентификации (1959) подразумевает, что дитя проецирует в мать те свои чувства, с которыми не может справиться и которые иначе бы стали для него токсичными. Мать, имея в запасе психическую способность справиться с этими чувствами ребенка, интроецирует их, контейниирует и затем предлагает ребенку обратно в более спокойном и удобоваримом виде.

Бион (1961) в дальнейшем открыл, что эти явления прослеживаются и в динамике рабочих групп. А Хэлтон резюмировал все эти феномены в тавистокской модели, предназначенной для задач организационного консультирования. Таким образом, эта модель представляет собой бионианскую схему контейнера – контейниируемого, берущую начало из отношений матери и младенца, но применимую для широкого спектра различных социальных взаимоотношений.

Согласно этой модели, в процессе консультирования консультант выступает безопасным и надежным контейнером для проекций глубинных, невидимых, но точно существующих и обуславливающих различные организационные процессы, коллективных тревог. Затем, как символическая мать, консультант контейнирует эти тревоги и возвращает индивиду или группе в том виде, в котором их уже можно принять, наблюдать и иметь с ними дело. (Halton, 1996, p.3)

Эта модель корректна и для социальных институтов, служащих символическими контейнерами для всего общества – политических, общественных, религиозных систем, которые аккумулируют внутри себя проекции и сложные чувства, охватывающие людей на глобальном уровне (Obholzer, 1994).

Будучи поклонником тавистокской модели, доказавшей свою эффективность на практике, я все же с течением времени стал замечать, что нечто здесь все же упускается. Сотрудничая с коллегами, работающими в этой же парадигме, а также рассматривая практические кейсы и знакомясь с последними теоретическими наработками, я обнаружил, что же это за нехватка.

Когда я посмотрел на объектно-ориентированный психоанализ через призму эдипового комплекса, я обнаружил, что Фрейд, отец психоанализа, поставивший отцовскую фигуру в самый центр психоаналитической работы, на данный момент практически удален из поля зрения, и вместе с ним вымарыванию подверглась и большая часть того, что можно было бы назвать отцовским вектором.

В психоаналитическом поле Кляйн стала провозвестницей перехода от фаллоцентрической к грудицентрической вселенной… Произошел поворот от классического психоанализа Фрейда, возникшего вокруг эдипальной фигуры отца, к современному психоанализу, в центр которого Кляйн поместила фигуру матери — первого «другого» в психическом пространстве ребенка (Hoggett,1992, p.4).

Психоанализ начался с влиятельной отцовской фигуры Фрейда, который проявил отцовскую роль в эдиповом комплексе как центральную, и патриархальная атмосфера самой Вены рубежа веков, в которой он жил и работал, конечно, повлияла на его идеи. Но затем психоанализ обрел «сильную мать» в лице Мелани Кляйн, которая сфокусировалась на диаде мать-дитя. Уже после Кляйн, эта юная, развивающаяся объектно-ориентированная психоаналитическая школа, похоже, представляла собой образ подрастающего ребенка, отыгрывающего миф об Эдипе и совершающего отцеубийство…

Стайнер (1995) предположил, что феномен закрывания глаз на… описывает ту самую неясность, которая существует между сознательным и бессознательным знанием об убийстве и инцесте в эдипальной ситуации. Так должны ли мы в тавистокской традиции закрывать глаза на устранение отца в нашей работе и чрезмерное идеализирование диады мать-дитя? Должны ли отношения этой диады поглотить все и всех – остальных «других», прочие связи, оставив в живых (что спорно) только инцестуозные отношения?

В своей работе я предлагаю объединить материнское и отцовское, перед этим восстановив современного «отца» в кляйнинианско-тавистокской теоретической матрице и нашем способе мышления, в особенности в отношении работы с организациями.

Современный образ отца, который я разрабатываю, взят из трудов французского психоаналитика Жака Лакана.

Зигмунд Фрейд и Жак Лакан: отцовский символ.

Концепцию фрейдистского отца чрезвычайно сложно интегрировать в современное мышление. Производный исторического и социокультурного контекста образ фрейдистского отца понимается как всемогущий, кастрирующий, контролирующий и, в общем, ужасный. Само расщепление, которое часто можно наблюдать как внутри психических объектных отношений индивида, так и внутри экстернализованных объектных отношений в организациях (или еще шире — во всем прозападном обществе), как будто бы призвано заменить «плохого отца» на «хорошую мать». Но в эру постмодерна Хиршорн (1997) призывает нас к новой культуре открытости, новой чувствительности в работе с организациями. И чтобы создать эффективную организационную культуру, нам нужно найти способ вернуть отцовский символ в наш привычный способ мышления и действия.

Идеи Лакана полезны для того, чтобы прояснить понимание современной отцовской фигуры, ведь он делится с нами интерпретацией, которую мы можем взять в работу. Символический отец Лакана, сохраняя свою центральную позицию, восстанавливает свой фаллос, который был объектом желания матери; но это уже не тот отец, который хочет кастрировать, не «ужасный» фрейдистский отец. По Лакану, отец

…предпочитает её (мать) в качестве своего объекта желания и предстает перед нами более принимающим и любящим. Он как бы говорит ребенку: «Нет, ты не можешь спать со своей матерью» и матери: «Нет, наш ребенок — не твой фаллос. Фаллос у меня» (Benvenutto@Kennedy, 1986, p.183).

Лакановский отец менее властный, но способный устанавливать закон, который отсылает нас к закону отца. Закон отца это закон языка. Лакан считал, что не существует бессознательного без языка, и если этот закон нарушен или никогда не существовал, субъект попросту будет страдать психозом. Для внутренней психической организации закон отца — не патриархальный, первейший и железный. Лакан совершенно отчетливо дает понять, что отец символический.

Отец не реальная фигура, так кто же он?… Отец – это метафора. (Lacan, 1958, cited in Dor, 1997, p.93)

В лакановском смысле отцовская метафора или Имя Отца — это отец символический, а не реальный. Отцовская функция рассматривается отдельно от присутствующего или отсутствующего настоящего отца.

Отец — вот он, во плоти и крови. Но власть отца может быть утрачена различными способами, и тогда Отец теряет свои символические права, что наносит большой ущерб развитию ребенка. (Сlement, 1983, p.171)

С одной стороны, власть отца может быть утрачена и в присутствии реального отца, а с другой — реальный отец, проявляющий власть в авторитарной манере, также лишает эту отцовскую метафору ее важнейшей функции.

Вклад Лакана заключается в том, что мы теперь ясно понимаем — наличие отцовской метафоры важно для развития организационного мышления и особенно для более широкого понимания таких феноменов, как лидерство и власть. И ясно, что мы говорим не о реальном, но о символическом отце, который, в противовес реальному, не занимается привычным отыгрыванием из потребности демонстрации власти. Ведь понимание власти закона только в жесткой патриархальной манере ведет к ригидной иерархии, авторитаризму и бюрократии. Сегодня эту управленческую ошибку мы можем видеть и в Британии, и в Европе, и в России, и в Турции и во многих других странах. Цель подобной идеологии как раз в том, чтобы репрессировать Имя Отца, что со временем неизбежно приведет к возвращению репрессированного (или вытесненного) и проявится в реальной жизни в самых различных формах — от ответных репрессий до восстаний с целью восстановления прежнего порядка.

Задача для всех нас сейчас состоит в том, чтобы донести идею важности отцовской метафоры на символическом, психическом и культурном уровнях и интегрировать ее с материнской метафорой контейнера, зарождая новую парадигму работы с современными организациями.

Применение психоаналитических методов в организациях

Я теперь исследую те сложности, с которыми столкнулся на практике, и рассмотрю их с точки зрения применения психоаналитической теории и практики собственно в организациях. Это относится и к клинической теории, и к условиям, в которых происходила эта работа, а также к применяемым психоаналитическим методам. Начнём с условий.

Ну и где же кушетка?

Существует серьезная разница между классическим и прикладным психоанализом. Классический психоанализ строго связан со специфическим сеттингом: кушетка, метод свободных ассоциаций, использование феноменов переноса и контрпереноса, правило абстиненции. Эти условия тщательно проработаны, как теоретически, так и клинически, чтобы создать квазиэкспериментальное пространство для проявления и исследования бессознательной психической жизни (Amado, 1995, p. 351).

Классический психоаналитический сеттинг нам всем хорошо знаком, он призван обеспечить контейнирующую структуру, в которой может состояться психоанализ. Но для консультирования организаций этот проверенный метод нуждается в переработке, ведь в компаниях нет заранее подготовленных условий для безопасного и надёжного сеттинга.

Когда клиент приходит на индивидуальный анализ, в его сознании уже есть образ кушетки, есть частичное понимание о том, что представляет собой эта работа, кто такой аналитик, что такое временные рамки, как работает сам метод, аналитику остаётся лишь достроить это понимание. В организации же нет ни «кушетки», ни даже частичного понимания. Чтобы работа в психоаналитическом подходе состоялась в организации, консультанту придётся сначала хорошо потрудиться над созданием безопасного сеттинга.

В тавистокской модели работа с организацией ведется с использованием в качестве основного инструмента материнского ревери[1] (Obholzer,1994), что подразумевает стимуляцию регрессии и тревоги как раз благодаря феномену нехватки кушетки и других контейнирующих элементов, которые обычно присутствуют в клиническом сеттинге. Поэтому, если затем следует интерпретация из материнской позиции, это тут же вызывает проблемы, объяснение которым мы можем найти у Болласа в описании клинической практики:

…Интерпретации, которые требуют рефлексии или которые касаются самости, часто ощущаются как преждевременные в смысле психических способностей пациента. Он на них может отреагировать острой яростью или проявить внезапное чувство отчаянья, ощутить бесполезность работы. (Bollas, 1987, p.25)

Когда осмысление преждевременно, свет истины невыносим без адекватного контейнирования. Регрессия, которой способствует позиция «материнского контейнера», создает лишь импульс к отыгрыванию этой неудачи осмысления (acting out). Отыгрывание, в свою очередь, понимается не как результат интерпретации, а как часть организационной динамики. Тогда «обвиняется» клиент, а воздействие консультанта на процесс не берётся во внимание.

Мойлан и Юрейдини открыто пишут как раз о такой динамике, возникшей при консультировании сотрудников, работающих с потенциально смертельными больными в больнице по пересадке костного мозга. На консультации было сказано: «Если обеспечить подопечному психотерапевтическое понимание, то это может быть эквивалентно тому, как мать наделяет смыслом те или иные переживания ребенка» (Moylan and Jureidini 1994: 227). Но в результате персонал, присутствующий на консультации, испытал самые примитивные эмоции и понял эту интерпретацию как «слишком раннюю, ведущую не к улучшению, а к ухудшению» (там же, с.227). После некоторого мучительного периода консультационной работы сотрудники в конечном итоге решили встречаться вместе без консультанта, что можно признать неудачей консультирования. Мойлан кратко упомянул о том, что на самом деле было необходимо для успешного консультирования, проводя параллели между отказом сотрудников от консультанта и отторжением трансплантированного органа человеческим телом:

…Так, очевидно, мы не провели своеобразного подготовительного «облучения», какое обычно предшествует пересадке органов, чтобы имплантация прошла успешно. Мы должны были подготовить персонал к осознанию, как тело готовят к трансплантации. Такое отторжение консультанта, возможно, было неизбежно на этой ранней стадии нашего понимания этой организации. Более тщательная подготовка могла бы помочь избежать отторжения (ibid p236).

Именно эта подготовка и позволяет достроить контейнер, создание которого когда-то началось, но так и не было завершено. Наличие контейнера позволит клиенту рискнуть и перейти от расщепления как предпочтительной защиты, при которой невыносимые чувства эвакуируются с помощью проекций, к депрессивной позиции, где возможно понимание и репарация. Чтобы построить контейнер, мы должны начать с методов, которые не провоцируют преждевременную тревогу. Мы должны также уделять внимание надежности сеттинга, но не превращать его в ригидный или контролирующий орган.

В клинической ситуации психоаналитик сосредотачивается на клиническом процессе, не фокусируясь на внешней реальности, полагая, что позитивные изменения в жизни клиента наступят в результате лучшего понимания им своей субъективной природы. Клиницисты сфокусированы на чувственном, на личном опыте клиента, сознательной и бессознательной динамике и взаимоотношениях между аналитиком и анализандом. И результат работы — это инсайты клиента о самом себе и том, как он строит свою жизнь и отношения с людьми.

По моему опыту при прямом переносе этой методологии в поле организационной структуры появляются два существенных пробела, которые снижают эффективность работы. Во-первых, отсутствие теоретических основ, из которых агенты перемен узнают о том, как обеспечить надежный сеттинг (отцовский контейнер) для психоаналитически ориентированной организационной работы. Во-вторых, не полностью устранен разрыв в понимании цели рождения инсайта в клинической ситуации и цели инсайта как двигателя тех или иных организационных изменений, необходимых с точки зрения стратегии развития организации.

Строительство контейнера

Анна Фрейд говорит: сначала постройте дом; Кляйн говорит: сначала обеспечьте интроекцию хорошей груди; Бион говорит: сначала нужен адекватный контейнер, а Боулби говорит: безопасность превыше всего» (Alvarez 1992: 117).

Энн Альварес в своей книге «Живая компания» описывает работу с детьми с аутизмом и нарушениями поведения. Она пытается «разобраться в теоретическом багаже, который мешал ее работе и размышляет о том, что же на самом деле помогает» (Alvarez 1992: xi). Она также думает о некоторых ограничениях концепции Биона в отношении ревери:

…элемент восприятия в модели Биона иногда переоценивается. Так, с этими пациентами иногда функция свободно распределенного внимания в процессе пассивного ревери не работала или оставляла желать лучшего… Я начала чувствовать, что с этими пациентами мне нужно быть проактивной и более мобильной, чем с другими, для которых модель контейнера была, конечно же, полезной (Alvarez 1992: 54).

Хотя Альварес описывает работу с аутичным ребенком, до которого трудно достучаться, я столкнулся с такой же необходимостью стать «более активным и мобильным» с клиентами в организациях, до которых так же «трудно достучаться», правда, уже по другим причинам. Поэтому то, что предлагает Альварес может нам пригодиться в организационной работе.

Модель контейнера, предложенная Бионом, в прямом переносе на организационную почву может превратиться в «неисправный контейнер», который описывают Мойлан и Юрейдини в своем исследовании: «…невозможно было выйти за рамки того, что знакомо нам из психоаналитической терапии, когда неполное понимание становилось преследующим, а не полезным» (1994: 32).

Эти тревоги, с которыми обычно клиенты могут справится с помощью личных психических защит, а организации — с помощью организационных форм защит (Menzies 1960 и Jaques 1955), оказываются атакованы консультантом или лидером в «материнской позиции», поощряющей рефлексию и осознания в группе. Бион отмечает, что при работе в группах, фигуру консультанта отождествляли со Сфинксом в мифе об Эдипе:

«…загадочным, задумчивым и вопрошающим, от которого исходит бедствие … он, являясь объектом любопытства и расследования, вызывает тревоги чрезвычайно примитивного рода. … Расследование не может быть проведено без стимуляции и активации этих уровней страхов и механизмов защит, которые характерны для параноидно-шизоидной позиции» (Bion 1961: 162).

Ясно, что к депрессивной позиции нет коротких путей. Но если мы будем привержены лишь традиционной тавистокской модели, защищающей «материнский контейнер» в организационных условиях, мы можем навсегда остаться на привале и будем не в состоянии продолжить наш путь. Поэтому крайне важно создать надежный контейнер для хранения этих тревог, позволяя клиентам и сотрудникам постепенно прорабатывать их. Альварес упоминает в своей книге не только важность материнской функции по контейниированию, но и особую роль своего рода «претензионной работы» матери, также «функции предупреждения об опасности и успокоения возбуждения» (1992: 61). Альварес подтверждает необходимость создания контейнера, настаивая, однако, на том, что для этого может потребоваться более активная и ведущая роль, чем пассивное материнское ревери.

Комплексная модель для работы с организациями в психоаналитически ориентированном подходе

Схема P-М-P[2] для коучинга и лидерства

Рис.1 Коучинговый процесс в модели P-M-P

Приведённая выше диаграмма описывает фундаментальную модель для любых организационных интервенций. Модель выводит лидера, коуча или консультанта за пределы поляризованного выбора — процесс или структура, эмоции или действия, контролирующее лидерство или «невмешательство».

Чтобы эффективно работать с организацией в психоаналитическом подходе, лидеру, коучу или консультанту нужно понимать динамику — между структурой и процессом, эмоциями и мышлением, мыслями и действиями. Задача агентов перемен — фасилитировать динамический переход одного в другое: трансформировать структуру в процесс, эмоции — в способность думать, а мысли — в действия. P-M-P-модель даёт понятийный аппарат для обеспечения этого движения.

Позиция первая, Отцовская: создать контейнер, безопасное пространство

Позиция вторая, Материнская: перейти от эмоций к осмыслению

Позиция третья, Отцовская: перейти от мыслей к действиям

Если подходить к процессу линейно, он выглядит как трёхшаговый. Но в реальности агент перемен (А/П) может балансировать между материнским и отцовским, адаптируя эти позиции в каждый конкретный момент времени к текущим потребностям клиента/команды и организационному контексту.

А/П

Рис.2 Агент перемен, балансирующий между отцовским и материнским

Эта модель предлагает динамику позиций вместо статических, поляризованных оппозиций. А/П занимает разные позиции, меняя их в зависимости от потребностей клиента или организации.

Кейс с использованием P-M-P-модели

…Перед выездом на однодневную сессию для команды продаж, фасилитаторы отлично потрудились над ясностью «контракта»: объяснили суть мероприятия, определили временные рамки и задачи, выслали участникам материалы для предварительного изучения, создали безопасное пространство для работы, то есть, обеспечили надёжный сеттинг путём тщательного отцовского контейнирования. Затем они переместились в позицию материнского контейнирования — чтобы создать внутреннее пространство для рефлексивной и эмоциональной работы над динамикой отношений в команде. Фасилитаторы провели в работе полдня, и были удовлетворены открытостью участников. Однако после обеда участники уже вежливо скучали и явно находились не в контакте со своими чувствами.

Поразмышляв, консультанты поняли, что всё шло как-то слишком «мило». В работе не хватало остроты, столкновения с реальными проблемами в команде. В динамике группы не было «созидательного конфликта», напряжения, все со всем соглашались, говорили только о хорошем. Фасилитаторы решили сменить позицию: с материнской назад к отцовской. Они напомнили участникам о реальных проблемах во внешней среде — чтобы, наконец, прекратить этот «сговор о хорошем поведении» и побудить группу проснуться и включиться в непростую работу, которой она так тщательно избегала. Ведь по факту цели продаж не достигались, и, по мнению руководства, команда была недостаточно эффективной. А на рынке, тем временем, появился конкурент с новым продуктом. Он мог подорвать позиции компании, негативно повлияв на её долю рынка, и оставить команду без работы вообще.

Привнесение внешних реалий пробудило участников группы: сговорчивость закончилась, люди вовлеклись в работу по исследованию напряжения в отношениях, всплыли скрытые конфликты, влияющие на проявление участников на рабочем месте и подрывающие результативность команды в целом. По мере проработки этих проблемных моментов, консультанты вновь заняли материнскую позицию. И тогда гнев и обвинения, направленные поначалу на конкретного внешнего менеджера, а позже переросшие в жаркий спор внутри группы, получили пространство для осмысления, с ними можно было работать. Куда на самом деле был направлен гнев? Может быть, это было чувство разочарования в себе, которое так трудно признать и гораздо проще спроецировать на других? Была ли та злость, которую они выражали, смещением совсем другого чувства, например, страха и тревоги за будущее? Эта «материнская» работа позволяла сознательным и бессознательным эмоциям и чувствам всплывать на поверхность и превращаться в инсайты и осмысление. Наконец, к концу мероприятия, консультанты приступили к стадии отцовского намеренного действия, чтобы разработать конкретный план по улучшению показателей продаж в ближайшее время. А для выработки стратегических ответов на столь серьёзные вызовы в долгосрочной перспективе группа запланировала собраться вновь.

Если применить эту модель к организации в целом, то организация — это родительский «контейнер» (мать + отец), а сотрудники — «контейнируемые» (дети). Нужен баланс обеих «родительских» позиций. Если организация не предоставляет сотрудникам хорошо структурированной среды, того, что Эллиот Джекс (E.Jaques, 1988) назвал «реквизитной организацией», то есть, если нет хорошего отцовского контейнера, обязательно будет происходить отыгрывание (acting out). А если не обеспечить достаточного объёма материнского контейнирования, это ограничит способность сотрудников быть адаптивными, инновационными, креативными и прорабатывать вызовы. Со стороны руководства необходимо и то, и другое.

Теперь пройдём по трём стадиям модели P-M-P.

Стадия 1: отцовское контейнирование

Строительство гнезда: создание рабочего пространства

Птицы не откладывают яйца без тщательной подготовки. Им надо найти самое безопасное для столь важного процесса место — и свить гнездо. Во время коучинга или консалтинга в организации роль «гнездования» выполняют переговоры и контрактация, они первостепенны для успеха проекта. Здесь консультантам нужно занять отцовскую позицию: до того, как начать контейнировать, нужно обсудить границы, структуру работы и условия контракта. Прежде чем откладывать яйца и нянчить птенцов, нужно свить гнездо. У лидеров команд и CEO организаций всё то же самое: оргструктура, создание рабочей среды, структура отчётности, принципы вознаграждения, обеспечение здоровья и безопасности и так далее, — всё это отцовские функции, без внимания к ним результаты невозможны. Причём в новых индустриях, основанных на знаниях, всё это ещё более важно, чем в традиционных отраслях.

Задачи стадии отцовского контейнирования: создать безопасную и достаточно стабильную рабочую среду. Нужно убедиться в том, что есть минимально достаточные ресурсы для выполнения работы — люди, технологии, пространство. В коучинге это рабочее пространство, где никто не помешает, предельно ясный контракт, понятные финансовые условия, установленное количество сессий, договорённости о конфиденциальности, система отчётности перед заказчиком, а также общее понимание, на чём будет сфокусирована коучинговая работа.

Стадия 2: материнское контейнирование

От эмоций — к осмыслению

Коуч, консультант или лидер работает не только с рациональными процессами, но и с эмоциями и бессознательной динамикой. Это сложная работа, её нередко хочется избежать, вот только цена такого избегания для команды и организации в целом будет очень высокой. Задачи этого этапа не только в диагностических интервенциях и отлове «обычных подозреваемых» — защитных механизмов и патологических процессов. Здесь мы говорим о двух важных направлениях работы — контейнировании и интерпретациях.

Контейнирование тревоги

Именно «материнское контейнирование» позволяет вывести людей из захваченности тревогой к рефлексии и размышлениям. Переполненные тревогой люди не могут работать над задачей, они будут сосредоточены на чём угодно, кроме неё. Вместо того, чтобы фокусироваться на результатах, люди будут снижать свою тревогу смещением (например, винить во всём пришельцев или аутсайдеров), создавать и раздувать внутренние конфликты, идеализировать лидера, наделяя его свойствами «чудесной матери», превращать работу в приятные, но непродуктивные посиделки.

Чтобы обеспечить сдвиг от переполненности тревогой к работе над задачей, лидер или консультант предоставляет «материнское контейнирование» — внутреннее пространство, которое может справиться с проективными идентификациями, с защитами по типу расщепления, «бей-беги», маниакального отыгрывания. Способность лидера выдержать всё это без отреагирования наделяет индивида, команду, организацию в целом способностью «мыслить перед лицом тревоги», создаётся внутреннее пространство для осмысления происходящего. Когда достигается эта стадия, обнажается трансформационный потенциал человека или команды.

Интерпретации

Одна из задач агента перемен — давать интерпретации. При работе в организации психоаналитическая интерпретация должна предложить гипотезу для осмысления, которая соединяла бы эмоциональное, бессознательное с тем, что происходит здесь и сейчас, что связано с текущей динамикой или паттерном. Тот, кто даёт интерпретации, часто использует свой собственный контрперенос, то есть, напрямую соотносит то, что он испытывает, с тем, что происходит в команде или организации. Интерпретации могут сильно изменить качество энергии и степень осознанности во время сессии, встречи или работы над командным проектом. С помощью интерпретаций сдвигаются даже намертво застрявшие команды, в них появляется новая энергия, можно работать с ранее заблокированным материалом и выявлять причины блокировки. Интерпретации — это живые и динамичные интервенции, иногда настолько мощные, что можно раскрыть рот от удивления, но они никогда не используются в целях доминирования! Интерпретация — это не про давление авторитета, который «лучше знает», она должна способствовать нахождению реципиентом собственного ответа.

Есть три формы действия интерпретации:

Контейнирование

Интерпретация как форма контейнирования действует так: клиент, команда или организация чувствует, что кто-то внешний (коуч или лидер) постоянно «имеет их в виду», думает о них, думает вместе с ними. Он способен предложить гипотезу для осмысления, которая связывает эмоциональное, бессознательное с их реальным опытом и поведением. Это ободряет и снижает тревогу. Например, можно посмотреть на процесс «материнского контейнирования» так: агент перемен, предлагая интерпретацию, «возвращает» значение, смысл того, что происходит, клиенту, сотруднику или команде.

Ролевое моделирование

Когда коуч или консультант использует свой собственный контрперенос для интерпретации, он становится своего рода ролевой моделью, демонстрируя, как можно перейти от эмоций к осмыслению. Агент перемен своим примером показывает, как контейнировать самого себя, соединяться с собственными аффектами, эмоциями и другим бессознательным материалом, чтобы сделать его доступным для осознания. Наблюдая за консультантом или лидером, проживая в моменте свой собственный опыт, клиенты и команды «присваивают» этот метод работы гораздо лучше, чем если бы их просто этому «учили».

Называние замалчиваемого

Интерпретация может быть очень мощной, когда она озвучивает невыразимое, табуированное, называет вещи своими именами, говорит о том, что ощущается на уровне эмоций, но не осознаётся. Такая интерпретация даёт мгновенную трансформацию энергии в рабочем пространстве.

Стадия 3: отцовское намеренное действие

От мыслей к действиям

Позиция «отцовского намеренного действия», основанная на принципе реальности, вступает в свои права на поздней стадии работы. Когда благодаря «материнскому контейнированию» уже возникли инсайты, появилась способность к осмыслению и творчеству, пора перекинуть мост во внешний мир, к организации в целом и её окружению, — и действовать.

Чтобы достигнуть результатов, необходимо соединить способность к осмыслению с конкретными действиями. Трансформация мыслей и идей в стратегическое и операционное планирование требует отцовской метафоры. Встретиться с миром во всей его сложности и признать различия между воображаемым и реальным — главная тема в разрешении эдипальной ситуации. Возможно, ещё нет ясного пути или согласованного всеми способа решить задачу, тем не менее нужно что-то делать и какие-то решения принимать. На этой стадии «эдип» нуждается в разрешении. У Лакана есть идея об отцовском «означающем», символе, который приходит на смену более ранней фантазии о слиянии с матерью. Явление «отца» символизирует принцип реальности, намерение изменить текущее положение дел, стремление пройти «эдип» и разрешить его. Как же заманчиво остаться в комфортном, идеализированном пространстве единства между консультантом и клиентом, бесконечно сохранять тёплые отношения между заботливым лидером (материнская фигура) и командой! Однако, если избегать эдипальной проблематики, всё осознанное и осмысленное так и умрёт внутри. Как пишет Хиршхорн (Hirschorne, 1990, стр.218) «…если члены организации верят в то, что она существует ради себя самой, мы имеем дело с нарциссической организационной культурой».

В тавистокском социоаналитическом подходе к работе с организациями отцовская метафора обеспечивает необходимую связь между внутренней психоаналитической работой и организацией в целом. Отцовская метафора концептуально связывает психоаналитическую теорию с теорией систем.

Симбиоз ролей

Из-за ясных различий материнской и отцовской позиций может показаться, что они существуют по отдельности. На самом же деле они часто размываются, накладываются друг на друга. Занять «отцовскую позицию» вовсе не значит полностью устранить «материнское контейнирование». Винникот (Winnicott, 1964) описывал роль отца как «того, кто находится за спиной матери». Я бы сказал по-другому: эти роли и позиции взаимозаменяемы, они всегда присутствуют одновременно. Когда занимается отцовская позиция, мать не исчезает — просто теперь уже она оказывается за спиной отца. Когда консультант, лидер или коуч занимает одну позицию, то вторая не исчезает, а незримо присутствует на заднем плане. Я снова повторю, что эти роли, или позиции, которые занимает консультант или лидер, они текучие, а не статичные, рекурсивные, а не линейные. Позиции постоянно пересматриваются. Когда доминирует материнское или отцовское, «другой» всегда присутствует «за спиной». Реальность отца никуда не исчезает даже во время погружения в «материнское ревери», когда фантазии индивида или группы связаны с тотальным единством. Похожим образом наши чувства и эмоциональные реакции не выключаются, когда мы фокусируемся на структуре и внешнем мире. Задача консультанта в организации — работать с любой из этих позиций, конкретно с той, которая на данный момент наиболее адекватна для эмоционального состояния и стадии развития клиента, команды или организации.

Нам, коучам, консультантам и лидерам, также необходимы регулярные супервизии и самоанализ. Мы должны осознавать, к чему мы сами больше склонны, к материнскому или отцовскому контейнированию. Наши собственные склонности и социальная обусловленность всегда тянут нас к одной из этих ролей больше, чем к другой. Также в одной из ролей или позиций нас может закреплять взгляд других — тех, чьи желания, фантазии и потребности таким образом ищут удовлетворения.

Неавторитарный подход к лидерству: за пределами организаций

Представленная модель применима ко всем коучинговым, консалтинговым, лидерским и управленческим ролям в организации. Турбулентность внешней среды требует от современных организаций гибких структур. Чтобы избежать ригидности и иметь возможность постоянного осмысления ситуации, нужен достаточный объём контейнирования.

Этот текст основан на моём опыте организационного консультирования. И писал я его изначально как методологию для организационных консультантов: модель очень хорошо работает в организациях, и я продолжаю её использовать и преподавать. Но теперь я вижу для неё более широкое применение.

Сегодня мы столкнулись с кризисом лидерства в глобальном сетевом обществе. Трудности испытывают как руководители в организациях, так и политические лидеры. В стремлении быть правильными и демократичными, многие из них всё равно скатываются к авторитарным позициям — лидера-контролёра или лидера-мессии (Western, 2013). Обращение к авторитарности будто бы заполняет нехватку, порождаемую страхом неизвестности, тревогой, которую руководители испытывают в условиях неопределённости, ускользающей реальности, постоянных сбоев привычных представлений. При этом видны попытки отрефлексировать вызовы сетевого общества и найти новый стиль лидерства, который позволил бы справиться с этими проблемами. Наблюдается мощное движение в сторону распределённого лидерства, самоуправляемых команд и команд без лидеров вообще, плоских и матричных структур, то есть, к эко-лидерству (Western, 2013). Однако в этих новых, так восхищающих многих структурах пока не осмыслены ни эмоциональная и бессознательная динамика, ни отношения власти. Для такого осмысления как раз подошёл бы психоаналитический взгляд. Ведь в новых, более эгалитарных[4], ориентированных на распределённое лидерство организациях зачастую всё равно существует «мягкий авторитаризм». Например, вот что происходит в некоторых высокотехнологичных компаниях с их «страстными» культурами и мессианским видением:

«…приверженность, лояльность и сильные корпоративные культуры с вовлекающим видением, безусловно, важны, но в какой-то момент эти сильные культуры рискуют превратиться в мягкую форму тоталитарного контроля. Кейси (Casey, 1995) приводит в пример корпорации, где работают в основном творческие люди (дизайнеры, проектировщики, разработчики и т.п.). В таких организациях сотрудники часто сверхидентифицируются с местом своей работы. Корпоративная культура колонизирует их настолько, что они теряют способность к саморефлексии, критическому взгляду, и «сдают» компании собственное Я. Такие организации начинаются как живые и динамичные, но в итоге превращаются в сектоподобные культуры с «групповым мышлением[5]» (Western, 2013).

Таким образом, и контролирующее лидерство, и более плоская иерархия могут привести к авторитарному исходу. Это может быть мягкий авторитаризм культуры под тонким слоем внешнего эгалитаризма или жёсткий авторитаризм, когда контролируется каждый шаг сотрудников, вплоть до использования систем слежения (Power, 1997). В политике те же тенденции — авторитаризм Трампа в США, возрождение правых националистов в Европе.

Разве это «возвращение отца»?

Из работы Саймона Вестерна (Western, 2016, стр. 79): «…Шварц (Schwartz, 2010) утверждает, что современным миром управляет материнская матрица, и именно потеря символического отца в обществе создаёт проблемное поле «культуры политкорректности». Он называет это анти-эдипальной психологией, когда символический отец (олицетворяющий общественные правила, границы структур, авторитет и власть) воспринимается как источник репрессий и поражения в правах. Шварц полагает, что это основная причина расцвета «культуры политкорректности», и мечтает о возвращении к эдипальному обществу — с символическим отцом, который даёт нам понятную власть, правила, границы и структуры. Он пишет: «…политкорректность — претензия на гегемонию во имя примитивной матери, с изгнанием отца и разрушением отцовской функции» (Schwartz, 1997).

Моя работа — о том, как избежать крайностей. Признавая потребность в структуре, безопасности, авторитете, я тоже говорю о «восстановлении отца в правах», но не в противовес «матери», а вместе с ней, чтобы «отцовские» правила и структуры работали бок о бок с материнской матрицей. Как говорил Лакан, отец, действующий за пределами символического, может привести к «исключению Имени Отца»:

«…Разрушительные последствия действий отцовской фигуры с особой частотой проявляются в случаях, когда отец в реальности выполняет функцию законодателя или имеет влияние такого рода. Неважно, действительно ли он принимает законы, либо является столпом веры, примером благочестия, воплощает спасение — все эти идеалы приводят к отвержению субъекта, признанию его неадекватным, даже преступным, вплоть до исключения отцовской метафоры (Имени Отца) из его позиции в означающем». (Лакан, 1966)

«Возвращение отца» через фигуру Трампа — это в точности то, о чем предупреждал нас Лакан.

Наша коллективная задача — переосмыслить то, как мы задействуем новые формы лидерства, и создавать такие организационные структуры и культуры, которые позволят лучше адаптироваться к жизни в новых, революционных контекстах — они никуда не денутся, сколько бы мы ни фантазировали о возведении стен. Примеры зарождающихся форм эко-лидерства (Western, 2013) и автономного лидерства (Western, 2014), которые мы видим в так называемых общественных движениях «без вождя», — это освоение нового подхода к лидерству, смена вектора от вертикально-иерархических, военоподобных и контролирующих форм организации к более эгалитарным, плоским, вовлекающим и этическим моделям, в которых и нуждается сетевое общество (Castells, 2000).

В сетевом обществе, в эпоху прорывных технологий и глобализации, преимуществом обладают уже сложившиеся элиты, а также те немногие, кто способен, «скользя по волнам сетей», творчески задействовать и использовать огромный потенциал новой реальности. Для большинства же представителей западного общества пост-индустриальный ландшафт, в частности, финансовый коллапс 2008 года, обернулся затягиванием поясов и отчаянием. Разрывы между ожиданиями и реальностью увеличиваются, уверенности в карьерных перспективах и благосостоянии нет, усиливается тревога, растёт ощущение небезопасности, причём, как на материальном уровне, так и на уровне идентичности. И в 2016 году мы увидели ответ на эти процессы в политическом поле — противовесом глобализации стали Брекзит, избрание Трампа и подъём национализма.

То есть, на вопрос «Ну и где же папочка?», который я поднял в 1999 году, политика ответила возрождением национализма и авторитаризма, олицетворением которых стал Дональд Трамп. Он завоевал своих избирателей, будто бы говоря: «Вот он я! Я ваш папочка! У меня есть фаллос!». Вот такого «папочку» Лакан и называл опасным, подрывающим символическую функцию отца.

Многие опасаются, что этот поворот к новому авторитаризму — лишь предвестие набирающей силу волны национализма патерналистского толка (Western, 2013), а то и хуже — войны. Теоретики психоанализа, призывающие к «возвращению отца» (Schwartz, 2010), обращаются к ностальгическому идеалу стабильности и исподволь внушают нам фантазию о комфорте, исходящем от контролирующего, возводящего стены родителя, то есть, предлагают ещё больше авторитаризма, что, без сомнения, опасно. Моя работа признаёт нехватку отца, но описывает объединяющую модель, уравновешивающую отцовскую и материнскую позиции. Баланс позволяет контейнированию, мыслительному процессу, креативности, правилам и закону существовать вместе и не приводить к крайностям, где на одном полюсе — патернализм и авторитаризм, а на другом — замкнутость во внутреннем пространстве и отрицание того, что происходит вовне. В своей статье я опираюсь на несколько дисциплин, внутри которых идёт работа над созданием нового подхода к лидерству в новые времена.

Эрик Миллер в своей работе 1997 года (Miller, 1997), рассуждая о том, что произошло в Тавистоке за полвека с момента выхода статьи «Человеческие отношения» (Human relations), описывает Тавистокскую клинику как символическую Мать. Когда я проходил двухгодичную магистерскую программу по организационному консультированию, я посещал клинику раз в неделю. Где-то к концу моей учёбы на территории клиники, прямо перед главным зданием, появилась статуя. И каждый раз, когда я проходил мимо этой статуи, я чувствовал волнение, что-то как будто высвобождалось из моего подсознания. Это была статуя Зигмунда Фрейда. Он сидел, подперев подбородок рукой, будто бы глубоко задумавшись. Он выглядел очень по-отцовски. Скульптурный Фрейд смотрел вдаль, отвернувшись от клиники в сторону внешнего мира. Тогда я понял, что пришёл в Тавистокскую клинику как к матери, чтобы учиться, переживать опыт, перерабатывать его, размышлять (в частности, о «материнском контейнировании» J). И вот, под конец моего обучения, после продолжительного отсутствия вернулся «отец», и стал связующим звеном между материнским — моим процессом обучения — и внешним миром. Неосознанное стало осознанным, и родилась моя новая жизнь.

Послесловие

О гендере и психоанализе

У меня нет задачи охватить здесь все дискуссионные моменты, связанные с половыми вопросами в психоанализе. Важно сказать о том, что с психоаналитической точки зрения и мужчины, и женщины в равной степени могут занимать отцовскую или материнскую позиции, у самих ролей нет половой принадлежности. Однако гендерная терминология создаёт проблемы (Zakin, 2001). Лакан, отходя в своих поздних работах от эдипальной динамики, подчёркивает, что Закон Отца и Имя Отца — лишь символы. Но даже говоря о позициях, мы не можем избежать мастер-символов — «материнское», «отцовское», «имя отца», «закон отца», все эти формулировки имеют половую обусловленность. Финальный вопрос, с которым я хочу оставить читателя, таков: может ли психоанализ и дальше использовать символы «отцовское» и «материнское», если они, пусть и ненамеренно, укрепляют гендерные стереотипы? Наша обусловленность называть то, что связано с принципом реальности, структурой и внешним, «отцовским», а то, что относится к эмоциям, — «материнским», кажется такой устаревшей в современном мире, где изменилась концепция гендера, появилась гендерная изменчивость[6], по-другому воспринимаются социальные роли и идентичность. (Butler, 1990, 2004). Теории психоанализа основываются на социальных ролях и контекстах прошлого, но их понимание практически не пересматривается. Они возвращают нас в Вену времён Фрейда или к этике 1950-х, когда границы гендера были гораздо более чёткими, чем сейчас.

Я считаю, что эта работа будет полезна для поисков теоретического и практического применения психоаналитических концепций, таких как «контейнирование сознательной и бессознательной тревоги», «работа с аффектами и эмоциями», «связывание внутреннего и внешнего». Я уверен, что можно объяснить сознательную и бессознательную динамику двух позиций, названных здесь «материнской» и «отцовской», используя другой язык и другие символы. Мы можем говорить о либидинальной экономике, изучать бессознательные инвестиции и тягу к авторитарным и контролирующим позициям. Мы можем исследовать социальные конструкты, которые формируют общественную, организационную и политическую повестку. Всё это больше не должно быть «эдипальным». Эта лошадь давно сбежала из стойла (Deleuze and Guattari, 1972).

Это обновлённая версия моей ранней работы (см. примечание 1). Возможно, в следующей её итерации для этих концепций уже появится новый язык.

Дополнения:

В 1999 году я презентовал мою первую академическую работу под названием «Ну, и где же папочка?» на ежегодном симпозиуме ISPSO[7] в Торонто. В ней я развивал положения моей магистерской диссертации, защищённой в Тавистокской клинике, которая, в свою очередь, основывалась на опыте конкретного проекта и двух годах практики тавистокского (кляйнианского) подхода в консультировании организаций. Этот текст — отрефлексированная переработка того раннего материала.

В аналитическом пространстве у аналитика нет гендерно фиксированной позиции, перенос пациента на аналитика может быть как отцовским, так и материнским, да ещё и меняться по нескольку раз в течении одной сессии. Так же с агентами перемен в организации. Лидер-мужчина может быть превосходным материнским контейнером, а женщина — отцовским.

Примечания:

[1]Ревери (reverie) — понятие, которое внес в психоанализ У. Бион. Бион предлагает концепцию ревери как составляющую психического функционирования матери в ее контейнирующем качестве — состояние психики, в котором альфа-функции позволяют переживать сноподобное течение ассоциаций, чувств и смутных мечтаний. То же, предположительно, рождается в аналитике при встрече с клиентом. Групп-аналитики предполагают, что существует коллективное «ревери группы», которое совместно создается из сочетания ассоциаций членов группы в процессе обсуждения представленного материала во внутреннем мире каждого участника.

[2] P-M-P (анг.) — paternal, maternal, paternal (отцовский, материнский и снова отцовский)

[3] Саймон использует собственную формулировку «paternal agency». Agency— это намеренное (социальное) действие, по Э.Гидденсу —«способность людей действовать независимо от ограничений, накладываемых социальной структурой». Agency в социальной психологии понимается как намеренное влияние человеком на своё собственное функционирование, окружающую среду, жизненные обстоятельства и судьбу — в противовес представлению о человеке лишь как об объекте воздействия, обусловленном обстоятельствами, правилами и внутренними импульсами. Подробнее: International Encyclopedia of the Social Science 2008 Thomson Gale https://www.encyclopedia.com/social-sciences/applied-and-social-sciences-magazines/psychology-agency )

[4] Эгалитари́зм (фр. égalitarisme, от égalité — равенство) — концепция, в основе которой лежит идея, предполагающая создание общества с равными правами и возможностями всех его членов. Противоположность элитаризма

[5] Групповое мышление, «группомыслие» — тенденция отдельных личностей подавлять свою собственную точку зрения на ту или иную проблему, чтобы не нарушать гармонию группы.

[6] Гендерная изменчивость — половая идентификация, которая время от времени варьируется. Люди с такой идентификацией, могут считать себя как мужчиной, так и женщиной, либо человеком без пола.

[7] ISPSO — Международное общество психоаналитического исследования организаций (The International Society for the Psychoanalytic Study of Organizations), в настоящий момент Саймон Вестерн является президентом ISPSO. https://www.ispso.org

Перевод оригинальной работы выполнен Белухиной С. в соавторстве с Кан. А.